Сб. Июл 24th, 2021

Шампанское марки «Я умираю». Рассказываем о том, как 15 июля 1904 года прервалась жизнь Антона Павловича Чехова

Подробности смерти писателя известны по рассказам Ольги Книппер, жены писателя, сделанным в разное время. В письме к своей матери Книппер рассказывала, что 2-го, в первом часу ночи, Чехов начал томиться, заговаривался, снимал лёд с сердца, говорил:

— На пустое сердце не надо льду.

Явившемуся врачу-немцу он сказал по-русски:

— Я умираю, — и лишь потом по-немецки: — Ich sterbe.

Согласно книге А. Измайлова «Чехов. Биография» (1916), где кончина писателя описана также по рассказу Книппер, пришедшего врача Чехов спросил по-немецки:

— Смерть?

Тот отвечал отрицательно. На сердце больного положили лёд, потом он глотнул шампанского и стал бредить:

— Матрос уехал?

— Какой матрос?

— Матрос — уехал он?

— Уехал.

Очевидно, это было связано с Русско-японской войной, за ходом которой Чехов следил по газетам.

Позже эта история повторила у писателя Ильфа. В 1935–1936 годах Ильф и Петров пересекли Америку на автомобиле от Атлантики до Тихого океана и обратно. После этого у Ильфа открылся давний туберкулёз.

3 апреля 1936 года Ильф с друзьями зашёл в кафе «Националь». Как вспоминает Георгий Мунблит, время было раннее, вечер только начинался. Ильф предложил заказать шампанского.

— Шампанское среди бела дня? — удивился кто-то, но он настаивал.

Дождавшись минуты тишины, Ильф поднял свой бокал и, разглядывая его на свет, негромко, но внятно произнёс:

— Шампанское марки «Ich sterbe».

9 апреля у Ильфа открылось лёгочное кровотечение, а 13-го он умер.

#Новоевремя@dighistory

Его похороны превратились в многотысячную демонстрацию, землю из Таганрога, которую насыпали на его могилу на Новодевичьем, разобрали, как святыню, в первые дни…

… Мне трудно писать о Чехове, потому что центром русской литературы для меня с первой страницы навсегда стал именно он. Его способность к гармонии слова и совершенство стиля так потрясли меня еще в школе, что, мучаясь над своими прозаическими текстами (рассказами и повестями) и не находя слов, разрывая и вновь принимаясь писать, я искренне горевал оттого, что Чехов, бедный, милый, человечный Антон Павлович уже умер. И поэтому я не могу пойти к нему и умолить открыть мне тайну сложения слов.

Я прочел его всего как безумный, словно не помня себя, большими глотками, как умирающий от жажды в пустыне пьет холодную воду долгожданного родника. И начал читать заново. Но мне было мало и я учил его наизусть, вернее, он как-то учился сам и я вдруг обнаруживал, что могу без книги читать про себя и «Скучную историю» и «Палату номер 6» и «Дуэль» целыми страницами. Именно от Чехова я пошел дальше, к Толстому, Куприну, Гаршину, Бунину, Аверченко, Тэффи…

Я проходил сквозь миры прозы Чехова, как по бесконечной анфиладе прекрасных комнат, где можно приостановиться, отдохнуть и идти дальше, не видя конца и наслаждаясь бесконечной сменой чувств и впечатлений. Его страницы пробуждали во мне не только способность мыслить, но и смирение перед исполинским величием человеческого духа, во мне оживало стремление потрясти весь мир… И нежелание это делать. Хотелось просто молчаливо стоять в стороне и наблюдать.

Его коричневые дореволюционные томики (я предпочитал читать старые, современные ему издания – казалось, что так он ближе) стали одним из моих путеводителей по жизни, чувствам, страданиям, страстям и разочарованиям. Именно Чехов объяснил мне, что страдать и разочаровываться тоже нужно уметь. Помню свой восторг или лучше сказать опьянение от осознания своего причастия глубоких мыслей, трагической, пронзительной жизни, поразительных, граничащих с откровением, истин.

Передо мной чередой проходили священники, инженеры, учителя, мужики, благородные женщины, крестьянские бабы, мыслители, мечтатели, визионеры, музыканты, вся суть и все содержание старой России, та далекая жизнь, которую я почувствовал, полюбил навсегда и даже при недолгой разлуке с нею скучал и томился. Хотелось начинать жить иначе прямо сейчас, здесь, глубоко мыслить, творить, искать в себе самом неведомые, притягательные глубины. Я шел по прекрасным тропам Чехова, чувствуя, что иду по прекрасной стране, которая до этого жила для меня только в картинах прерафаэлитов, а теперь окружила меня и увлекла за собой в трагический, неповторимый, притягательный мир этих давно ушедших людей, похожих на тени на театральном занавесе.

Когда я долго читал Чехова, современная речь начинала казаться мне грубой, дома топорными, музыка вульгарной, а лица безвкусными и вытертыми, как старое замшевое пальто. И мне очень хотелось хотя бы на миг взбежать по ступеням старого барского дома с белыми колоннами, войти в комнаты, услышать издалека звуки рояля, разговоры и смех, почувствовать то, что они, его герои, не решаются сказать словами, боясь силы освобожденного из уст слова. Я открывал для себя красоту в том, в чем раньше не видел ее и становилось пошлым и банальным то, что раньше влекло или с чем я мирился. Помню, как вдруг то, что я читал, совпадало с запахом травы, нагретой солнцем, окрашивалось в цвет вечернего неба, подхватывалось шумом аллей или звучало музыкой, доносившейся из чьей то форточки. И до сих пор иногда запахи и звуки вызывают из глубин моей памяти те или иные чеховские образы.

… Его нет уже больше ста лет.

Газета «Русское слово», посвящённая похоронам Чехова и некоторые заметки из неё. 1904 год. Характерна заметка про даму, которая хотела повесить на могиле Чехова неугасимую лампаду.

Мы в Facebook

Мы во Вконтакте

Мы в Телеграмме

Мы в Твиттере

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *