(по материалам ЦГАИПД СПб)

Февральская революция 1917 г. была событием, в котором переплелись самые различные движения: как кабинетные и околокабинетные интриги и политические акции деятелей российского либерального общественного движения, так и солдатско-матросский и рабочий радикализм. Движение «низов» было порождено как социальными реалиями эпохи, так отчасти инициировано политическими партиями и группами. Зачастую эта энергия использовалась при выполнении конкретных задач, стоявших перед формирующейся новой властью. Одной из таких задач была ликвидация старого дореволюционного аппарата, выборочные аресты наиболее одиозных его представителей. Арестованные доставлялись в Таврический дворец, где попадали в руки членов следственных структур – Комиссии по принятию задержанных военных и высших гражданских чинов Временного комитета Государственной думы или Низшей следственной комиссии. Часто при арестах использовались и рабочие дружины. Впоследствии ряд подобных воспоминаний отложилось в фонде Р-4000 ЦГАИПД СПб (ЦГАИПД СПб. Ф. Р-4000). Часть подобных свидетельств приведено в главе «Государственная дума, вопрос об арестах и думские следственные органы» монографии А.Б. Николаева.

Как показывают воспоминания рабочих, иногда инициатива ареста происходила от самих представителей пролетариата, настроенных часто радикально. Как вспоминал А.С. Ручьевский «не было еще руководящего органа…. Требовали ареста правительства, искали адреса министров, я посоветовал немедленно арестовать митрополита Питирима и Щегловитова, который жил на Таврической» . Таким образом, помимо формирования списков на арест в думских кругах, происходили и «выкрики» фамилий наиболее одиозных лиц на улицах Петрограда. Характерно и отслеживание препровождения этих лиц рабочими в Таврический дворец. Тот же А. Ручьевский вспоминал: «Пришли вести, что почти все министры арестованы. Провели под усиленным контролем Штюрмера. Он прошел с открытой головой, богатая седая шевелюра, гордо поднял голову. В зале подняли крик: Штюрмер, Штюрмер. Комендант дворца полковник Энгельгардт с револьвером в руках кричит дорогу, а за ним Штюрмер окружен-ный конвоем прошли через круглый и полукруглый залы в левую дверь царского подъезда».

Интерес представляют и дальнейшие воспоминания Ручьевского. Так, он упоминает о слухе об отъезде Николая II и упоминает свои чувства при этом: «Появился слух, что царь уехал в ставку. Новая тревога. Я лично боялся повторения 1905 года (который смутно припоминаю). Я в разговоре с солдатами и рабочими настаивал немедленно арестовать царя и всю царскую фамилию и публично их казнить, чтобы этим навсегда покончить с царями» . Царскую тему он развивал и в дальнейшем, постоянно задавая различным ораторам у Таврического дворца один и те же вопросы: «Как с царем поступим?», «Царь будет или нет?». Так он этот вопрос постоянно задавал М.В. Родзянко, которого считал не только хитрым политическим деятелем, но и способным завоевать поддержку солдат. Речи Родзянко, согласно воспоминаниям, солдаты слушали с интересом и ими воодушевлялись. Вопрос сбивал этот настрой. Задал этот вопрос он и Пуришкевичу, речи которого у здания Таврического дворца посвятил достаточно много места в своих воспоминаниях. Последний эпизод кратко освещается в недавно вышедшей биографии В.М. Пуришкевича.

Рабочие присутствовали не только во время арестов бывших чиновников и при препровождении их в Таврический дворец, но и сами участвовали в этом процессе. С этой точки зрения интерес представляют воспоминания, который оставил позднее оставил петроградский рабочий Панцирный. Свою деятельность в февральско-мартовские дни 1917 г. в Петрограде он описал следующим образом: «… сразу и в Красную дружину и попал в распоряжение этой несчастной Государственной думы. Нам дано было поручение арестовывать князя Оболенского. Его дворец находился на Строгановской наб.1 , красивый дом, кругом деревья. Я на арест получил мандат. Входим во дворец, видим стоит дядька с нашивками и спрашиваете: вам кого, говорит, нужо? «Князя Оболенского!». С нами еще было три матроса. Выходит князь и спрашивает: кого вы хотите? «Именем Временного правительства, вы арестованы». «Покажите вашу бумажку?». И когда мы в Государственную думу его доставили, то видели, что Родзянко с ним за ручку здоровается. Мне показалось обидным, хотели на штыки его поднять, а тут с ним за ручку здороваются! Затем нам было поручено арестовать князя Строганова. Я, думая, что это мы делаем, спасаем шкуры. Решил переговорить со своим заводским комитетом, вот мол, можно дальше ли так действовать, а мне Маврин и говорит: никаких Государственных дум, возвращайся сюда обратно, в завод. И мы возвратились. Тут мы делали свое дело, парень я был горячий, одного городового собственными руками с колокольни сбросил». Характерно упоминание Панцирным, как и ранее в воспоминаниях Ручьевского, М.В. Родзянко. Указанный деятель был одним из лидеров Февральской революции и среди прочего был причастен к практике осуществления февральско-мартовских арестов. Указанные воспоминания отчасти это фиксируют. В отличие от А.Ф. Керенского, который бравировал своей революционностью и решительностью в преследовании прежних царских сановников, Родзянко демонстрировал более умеренный подход, как к практике массовых арестов, так и в целом к условиям этих арестов и последующего пребывания под арестом. Очевидно, что рабочими идея ареста бывших деятелей старого режима горячо приветствовалась, хотя были и представления о возможной самостоятельной расправе в самосудном порядке. Свидетельством стали расправы с полицейскими и жандармами на улицах города и готовность к другим акциям.Многочисленные жертвы среди последних были реалией петроградских февральско-мартовских дней. Часто за счет отнятого или забранного после смерти оружия жандармов шло вооружение в первые дни революции. Так бывший рабочий чугунолитейного завода К.К. Экваля Н.А. Демидов вспоминал, что он снял наган с лежавшего тела жандарма у Петропавловской крепости.

Упомянут им и более поздний интересный эпизод уже июля 1917 г.: теракт против агитационного эсеровского автомобиля. Он с товарищами бросили бомбу в эсеровский агитационный автомобиль, который ездил по городу с портретом Брешко-Брешковским и лозунгом «Долой шпиона Ленина!», выведя его из строя . О расстрелах жандармов и полицейских упоминается и в других воспоминаниях рабочих. О них вспоминает работница Синицкая, дополняя ряд эпизодов рассказом о расстреле в эти дни доктора госпиталя, который в дореволюционный период не обеспечивал чистым бельем раненных солдат, а впоследствии на чердаке дома обнаружилось много грязного белья. О них же упоминается в воспоминаниях В.В. Васильева. В частности, он приводит пример расправы над городовыми рабочими Нарвской заставы. В февральские дни отряд рабочих арестовал там 6 полицейских, в т. ч. знаменитого сыщика Нарвской заставы Гурского. Их доставили на ст. Балтийскую товарную. Вскоре к ним привели еще одного городового. Позднее, по указанным воспоминаниям, здесь на площади «проходил суровый суд высшей кары». Возможно, что подобное ожесточение было вызвано гибелью в результате обстрела в февральские дни В.Ф. Федорова, солдатом пулеметного полка, который участвовал в демонстрациях местных рабочих и был убит жандармом.

Рабочие дружины производили аресты и в окрестностях Петрограда. Так, аресты бывших видных чиновников царской России были произведены на Сестрорецком курорте. Одним из арестованных стал бывший царский министр внутренних дел в 1911 – 1912 г. А.А. Макаров (1857 – 1919), с 7 июля по 20 декабря 1916 г. занимавший пост министра юстиции. Этот деятель был особенно памятен рабочим после его знаменитой публичной оценки Ленского расстрела 1912 г. в стенах Государственной думы. Слова министра об указанных событиях, произнесенные в Государственной думе 11 мая 1912 г. – «Так было и так будет впредь» – глубоко впечатались в сознание рабочих. Воспоминание об аресте Макарова оставил в 1970-м г. Алексей Николаевич Широков (1898 г.р.). Согласно ему, в Сестрорецке был сформирован вооруженный отряд Красной гвардии в 15 человек для проведения обысков и арестов. Этот отряд обнаружил на Сестрорецком курорте быв-шего царского министра Макарова. После ареста «привели его на народную читальню, где был наш штаб»1 . Здесь один из рабочих хотел «дать ему в морду», но ему не дали это сделать, «… тогда рабочий, изловчившись, харкнул министру в лицо и на этом отвел душу».

Уточняет этот материал воспоминание другого рабочего: «Потом отправились в Белоостров, там поймали старого министра Макарова – их было два Макаровых, мы его привели в Сестрорецк, и он нам в народной библиотеке давал объяснения; мы конечно хотели расстрелять, но Творогов и другие ответственные партийцы не дали этого сделать, отправили его сюда и не знаю чем кончилось»3 . Еще одно воспоминание об аресте Макарова в 1965 г. оставил сестрорецкий рабочий Александр Александрович Палкин (1893 г.р.). Он указывал, что Макаров во время ареста находился в подавленном состоянии. Он вспоминал об этом так: «Надо было видеть каким ничтожеством выглядел этот царский сатрап»4 . Арестованный в Сестрорецке Макаров будет позднее доставлен в Петроград. Позднее последует тюремное заключение в Петрограде-Москве и расстрел в феврале 1919 г. Таким образом, анализируя указанные воспоминания, можно сделать вывод, что арестная и репрессивная практика в февральско-мартовские дни 1917 г. в Петрограде имела несколько источников. Ее определяли, как думские круги, так и самостоятельная практика арестов и расправ со стороны рабочих и солдат. При этом в начальный период Февральской революции можно говорить о том, что подобные практики пересекались Было определенное, хотя и не очень продолжительное, сотрудничество ВКГД и рабочих масс в этом процессе.

Автор: Ратьковский И.С. https://vk.com/@dighistory-k-voprosu-o-fevralsko-martovskih-arestah-byvshih-v-petrograd

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *